рины, испытывая что-то вроде сердитого страха:
  неужели эти истории все еще рассказывают кому-то? "Потому что не было им
  места в гостинице"; он вспомнил, как все они сидели рядами на длинных
  скамьях в ожидании праздничного обеда, а тоненький строгий голос читал им
  про Цезаря Августа и про то, как все и каждый возвращались в свои города,
  чтобы им записали налоги. В первый день Рождества никто не получал оплеух:
  все наказания откладывались до Дня подарков2. Любовь, Милосердие, Терпение,
  Смирение: он был человек образованный; он знал все про все эти добродетели;
  он видел, чего они стоят. Люди все переворачивали, как им было надо: даже
  эту историю там, в витрине. Это были исторические события, они случились на
  самом деле, но люди перевернули все по-своему, как им было надо, для своих
  собственных целей. Сделали из него Бога, потому что так им было лучше, так
  они могли считать, что на них не лежит вина за то, как с ним расправились.
  Он же сам пошел на это, верно? Такой у них у всех довод, потому что мог же
  он призвать "сонмы ангелов", если б не хотел висеть на этом кресте? Как же,
  мог он, думал Ворон с горечью человека, изверившегося во всем, с таким же
  успехом, как мой отец мог сам себя спасти, когда его вешали в Уондзворте1 и
  крыша люка ушла у него из-под ног. Прижав лицо к стеклу витрины, он ждал,
  чтобы хоть кто-то опроверг эти доводы; смотрел не отрываясь на спеленатого
  Младенца с нежностью и ужасом, потому что он ведь