ь был человек образованный и
  знал, что предстояло этому "маленькому ублюдку" в будущем из-за проклятых
  евреев и предательства Иуды; и ведь нашелся только один человек, с ножом в
  руке бросившийся защищать его, когда в сад за ним явились воины2.
   По улице шел полицейский; Ворон не отрывался от витрины; полицейский
  прошел мимо, даже не взглянув в его сторону. Он подумал вдруг: много ли им
  известно? Та девушка, наверное, рассказала им его историю. Вполне могла
  успеть. Тогда это должно уже появиться в газетах; он просмотрел газету - ни
  слова. И о ней тоже. Ворон был потрясен. Он же чуть не убил ее, а она и не
  подумала пойти в полицию. Значит, она ему поверила, поверила тому, что он ей
  рассказал. Мысленно он тотчас же перенесся в гараж на берегу реки, в ледяной
  дождь и тьму, и страшное чувство одиночества, безысходного отчаяния,
  ощущения утраты чего-то неоценимого, совершенной им непоправимой ошибки...
  Привычная фраза: "Дай ей только время... с бабами всегда так!" больше не
  казалась убедительной, больше не утешала. Ему захотелось отыскать ее, но он
  подумал: никакой надежды, я даже Чамли отыскать не могу. И он сказал
  крохотному комочку гипса за стеклом:
   - Если бы ты и вправду был Богом, ты бы понял, что я не мог сделать ей
  ничего плохого. Дал бы мне шанс, сделал бы так, что вот я обернусь, а она
  позади меня стоит, на этой улице.
   И он обернулся, полунадеясь, но там, разумеется, никого не было. Ворон
  двинулся