он
  все-таки последовал за ней в раскрытые двери с панелями из смолистой сосны.
   - И не введи нас во искушение, - говорил викарий, стоя на возвышении в
  конце зала. Слова его звучали над головами, над стендами со старыми
  шляпками, щербатыми вазами и грудами дамского белья. Когда молитва
  отзвучала, толпа оттеснила Ворона к стенду с галантереей и безделушками:
  небольшие, в деревянных рамках акварели - пейзажи Озерного края1,
  безобразные портсигары - сувениры, оставшиеся от итальян-ских каникул,
  медные пепельницы и горка потрепанных романов. Потом толпа оторвала его от
  этого стенда и понесла к другому, самому для всех привлекательному. Ворон
  ничего не мог поделать. Невозможно было никого отыскать в этой толчее, но
  это не имело значения, потому что он оказался прижатым к стенду, по другую
  сторону которого стояла та старуха. Он наклонился над стендом и впился
  глазами в сумочку; он хорошо помнил, как девушка сказала ему: "Меня зовут
  Энн", а на сумочке в руках у старухи остался слабый след от хромированной
  буквы "Э". Он поднял голову, не обратив внимания на стоящего рядом со
  стендом мужчину: глаза не видели ничего, кроме хитрого и злого лица с серой,
  словно пропыленной, кожей.
   Ворон был поражен. Случай с сумочкой потряс его так же, как двуличие
  Чамли. Он не испытывал угрызений совести из-за убийства министра обороны - к
  чему жалеть о великих мира сего. Ворон был человек образованный, он