етами. Полицейский стоял вот тут; а сам он
  собирался ее убить; отвести куда-нибудь за дома и застрелить так, чтобы не
  было больно; выстрелить в спину. Ему казалось: морщинистое злобное лицо над
  стендом кивает ему: "Не беспокойся, мы взяли это дело на себя".
   Невероятно, как быстро семенила эта старуха. Сумочку она держала в одной
  руке, а другой приподняла нелепую длинную юбку; она была словно Рип Ван
  Винкль в женском обличье, восставший ото сна в одежде пятидесятилетней
  давности1. Он подумал: они с ней что-то сделали; но кто "они"? Она не пошла
  в полицию; она поверила тому, что он ей рассказал; только Чамли было
  выгодно, чтобы она исчезла. Впервые со дня смерти матери Ворон боялся за
  кого-то, кроме себя самого: он прекрасно понимал, что Чамли ни перед чем не
  остановится.
   Пройдя мимо станции, старуха свернула налево, на Хайбер авеню, улицу,
  застроенную потемневшими от сажи жилыми домами. Грязные занавеси из грубого
  тюля не позволяли разглядеть, что крылось там, внутри небольших комнат.
  Только иногда в жардиньерке между занавесями какое-то растение прижимало к
  стеклу блестящие зеленые ладони. Не видно было ярких пятен герани, жадно
  пьющей воздух за закрытыми наглухо окнами: эти алые цветы были
  принадлежностью более бедных слоев общества, чем те, что обитали в домах на
  Хайбер авеню, - принадлежностью эксплуатируемых. Жители Хайбер авеню ставили
  на окна аспидистру1, символ того, что им удалось