ки, что ж ты ему не врезал как следовает!
   Эки вдруг принялся сквернословить. Ругательства потоком извергались у
  него изо рта без видимых усилий, но манера произносить слова, интонация,
  весь тон речи не изменились, это по-прежнему был человек, прошедший частную
  школу и факультет теологии. Ругательства перемежались латинскими
  выражениями, которых Ворон не понимал. Он спросил раздраженно:
   - Ну же, где девушка?
   Но Эки просто не слышал; он стоял, пригвожденный к месту нервным
  припадком, закатив глаза к потолку, словно в молитве; некоторые латинские
  слова, подумал Ворон, могли быть из какой-нибудь молитвы: "Saccus
  stercoris", "fauces"1. Он снова спросил:
   - Где девушка?
   - Оставь его в покое, он все равно не услышит, - сказала старуха. - Эки,
  - прошептала она из своею угла за буфетом, - не волнуйся так, золотце. Ты
  ведь дома. - И сказала Ворону со злым отчаянием: - Вот что они с ним
  сделали.
   Неожиданно ругань прекратилась. Лысый шагнул и загородил собою кухонную
  дверь. Рука с кастетом взялась за лацкан потрепанного пиджака. Эки сказал
  мягко:
   - В конце концов, милорд епископ, вы ведь и сами, я совершенно уверен в
  этом... в свое время... на лугу, в стогах сена... - он хихикнул.
   Ворон сказал:
   - Велите ему подвинуться. Я обыщу дом.
   Он не сводил с них глаз. Затхлый домишко действовал ему на нервы; безумие
  и жестокость душным облаком заполняли кухню. Старуха с ненавистью следила