едила за
  ним из угла. Ворон сказал:
   - Господи, если только вы ее убили... - И продолжал: - Знаете, как это -
  лежать с пулей в брюхе? Будете лежать тут и истекать кровью...
   Ему казалось, выстрелить в них - все равно что стрелять в паука. Он вдруг
  крикнул старухиному мужу:
   - А ну прочь с дороги!
   Эки сказал:
   - Даже Святой Павел... - Он глядел на Ворона остекленевшими глазами, не
  давая пройти. Ворон ударил его прямо в лицо и отстранился от бесцельного
  взмаха руки. Поднял пистолет, но женщина взвизгнула:
   - Не надо! Я уведу его. - И добавила: - Не смей его трогать. С ним и так
  обошлись не по-людски... еще тогда... - Она взяла мужа под руку, едва
  доставая ему до плеча; седая, неопрятная старуха с жалкой нежностью глядела
  на своего Эки.
   - Эки, дорогой, - сказала она, - пойдем в гостиную. - Она потерлась серой
  морщинистой щекой о его рукав. - Пришло письмо от епископа, Эки.
   Его зрачки опустились из-под век, словно глаза фарфоровой куклы. Он снова
  стал самим собой. Сказал:
   - Ай-ай-ай! Кажется, я некоторым образом не сдержался. Дал волю гневу. -
  Взглянул на Ворона, узнавая и не узнавая. - Этот человек еще здесь, Малышка?
   - Пойдем в гостиную, Эки, дорогой. Мне нужно с тобой поговорить.
   Он позволил ей увести себя из кухни. Ворон вышел вслед за ними в переднюю
  и стал подниматься по лестнице. С лестницы ему было слышно, как они
  разговаривают - о чем-то договариваются; скорее всего, как только он
  скроется