нял, что жизнь
  возвращается и к нему.
   Она не сознавала, где находится; произнесла:
   - Пожалуйста. Солнце. Слишком ярко.
   Солнца в комнате не было вовсе; темнело; скоро нельзя будет букв в книге
  разобрать. Он подумал: они продержали ее в этом склепе целую вечность - и
  положил ладонь ей на глаза, защищая от скудного света, сочившегося в комнату
  на исходе серого зимнего дня. Она сказала:
   - Могу заснуть. - Голос звучал устало. - Воздух. Можно дышать.
   - Нет, нет, - сказал Ворон, - надо выбираться отсюда. - Но он совершенно
  не ожидал, что она вот так просто согласится:
   - Да. Куда?
   Он ответил:
   - Вы меня не узнаете. Мне-то некуда деваться. Но вас я отведу в одно
  место, где безопасно.
   Девушка сказала:
   - Я узнала много всего.
   Он подумал: она говорит о таких вещах, как страх, смерть. Но как только
  голос ее окреп, она пояснила, вполне четко:
   - Это тот человек, о котором вы говорили. Чамли.
   - Так вы меня узнали, - сказал Ворон.
   Она не обратила внимания на его слова. Казалось, все это время там, во
  тьме, она повторяла в уме то, что должна сказать, когда ее найдут, сказать
  сразу, потому что нельзя было терять ни минуты.
   - Я догадалась, где он работает. В какой-то компании. Сказала ему. Он
  перепугался. Должно быть, правда там. Только я забыла, как называется. Надо
  вспомнить. Обязательно.
   - Не беспокойтесь, - сказал Ворон. - Вы - молодчина. Само вспомнится.
  Только как это вы тут с ума не сошли...