подумала, что вы,
  конечно, в курсе. Про то, как сэр Маркус не терпит даже вида собак. Конечно,
  если он не вылезет, будет сидеть тихонько...
   - Бедняжка, - сказала миссис Пайкер, - он такой чувствительный. Сразу
  понял, что он здесь нежеланный гость.
   Начальник полиции вдруг осознал, что дальше терпеть все это невозможно, и
  произнес:
   - Альфред Пайкер - мой лучший друг. Я не потерплю, чтобы кто-то говорил,
  что он здесь нежелательный гость. - Однако никто не обратил на него
  внимания: горничная объявила о прибытии сэра Маркуса.
   Сэр Маркус вошел на цыпочках. Он был очень старый, очень больной человек;
  бородка - несколько белых волосков - едва прикрывала его подбородок и была
  больше похожа на цыплячий пух. Казалось, его тело высохло в одежде, как
  ядрышко ореха в скорлупе. Он говорил с едва заметным иностранным акцентом, и
  трудно было определить, то ли он еврей, то ли происходит из древнего
  английского рода. Если в этом акценте и был некий призвук Иерусалима, то,
  несомненно, присутствовали и интонации Сент-Джеймского двора1; если и
  чувствовалось влияние Вены или гетто какой-нибудь из стран Восточной Европы,
  то вполне явственна была и манера выражаться, принятая в самых блестящих
  клубах Лазурного Берега.
   - Так мило с вашей стороны, миссис Колкин, - сказал он, - предоставить
  мне возможность...
   Трудно было расслышать, что произносит сэр Маркус: он говорил шепотом.
  Старческитусклые рыбьи глаза вобрали