овожая взглядом сэра Маркуса, которого под руки вели по дорожке и
  осторожно усаживали в автомобиль, на мягкие подушки, он не мог не повторять
  в уме: "полковник Колкин", "полковник Колкин". Через минуту прибавил:
  "кавалер ордена Бани"1.
   Чинки лаял в гостиной. Им, видимо, удалось выманить его из-под дивана. Он
  был очень чистопородный и нервный, и, если кто-то незнакомый заговаривал с
  ним слишком неожиданно или слишком резко, он начинал носиться кругами, с
  пеной у рта, издавая истерические вопли, странно похожие на человеческие, а
  длинная шерсть щеткой мела ковер. Можно было бы ускользнуть потихоньку,
  посидеть с ребятами в Управлении. Но эта мысль не рассеяла мрачных сомнений.
  Неужели сэр Маркус способен лишить его даже этого удовольствия? Но ведь он
  уже лишил его этого. Колкин не мог встретиться ни со старшим инспектором, ни
  с другими, когда такое отягощало его совесть. Он прошел в кабинет и сел к
  телефону. Минут через пять сэр Маркус будет дома. Если его уже лишили всего
  этого, что он теряет? Можно и уступить. Но он так и сидел у телефона, ничего
  не предпринимая, низенький, толстенький, хвастливый, не очень чистый на руку
  торговец. Его жена заглянула в дверь кабинета.
   - Чем ты тут занимаешься, Джозеф? - спросила она. - Иди сейчас же и
  поговори с миссис Пайкер.
   4
   Сэр Маркус жил один с камердинером (который по совместительству был и
  прекрасно вышколенной медицинской сестрой) на самом верху огромного здания