ростью, - какой еще приятель Дэвиса? - Он
  попытался не дать волю гневу. - Подумаешь, убийство. Я не про него сейчас
  думаю. Я про предательство.
   - Ну, разумеется, - живо сказала Энн из-под кучи мешков, стараясь
  поддержать беседу. - Я и сама не против убийства, подумаешь, пустяки какие.
   Он поднял голову, попытался разглядеть ее во тьме, попытался удержать
  ускользающую надежду.
   - Вы - не против?
   - Ну, ведь есть убийство и убийство, - пояснила Энн. - Если бы мне
  попался тот человек, который убил старика... как его звали?
   - Не помню.
   - Я тоже. Да мы и произнести это имя не могли бы.
   - Давайте дальше. Если бы он был тут...
   - Ну, я бы дала вам пристрелить его и глазом не моргнув. И сказала бы:
  "Молодец, хорошо сработано". - Тема ее увлекла. - Помните, я вам говорила,
  что нельзя изобрести противогазы для грудных детей? Вот что должно было бы
  отягощать его совесть. Матери в противогазах, вынужденные смотреть, как их
  дети выкашливают свои легкие.
   Он сказал, не сдаваясь:
   - Если они бедные, так только лучше. А до богатых мне и дела нет. На их
  месте я не стал бы рожать детей в этот мир.
   Энн едва могла различить его сгорбленную, застывшую в напряжении фигуру.
   - Это все - чистейший эгоизм. Они наслаждаются, а потом им и дела нет,
  что кто-то родился на свет уродом. Три минуты наслаждений - в кровати или на
  улице, у стенки какой-нибудь, а тому, кто потом родится, мучиться всю жизнь.
  Материнская