огли бы..." Но потом он решил, что все
  услышанное им о старике было еще одним очком против Чал-мон-дели.
  Чал-мон-дели все это знал. И получит за это лишнюю пулю в жирное пузо. А еще
  одну - его хозяин. Но как отыскать этого хозяина? Он запомнил только
  фотографию на стене, фотографию, которую старый министр каким-то образом
  связывал с тем рекомендательным письмом, что привез ему Ворон. Лицо молодого
  человека со шрамом теперь, вероятно, лицо старика. Энн спросила:
   - Вы спите?
   - Нет, - ответил Ворон, - а в чем дело?
   - Мне послышалось, кто-то ходит.
   Он прислушался. Это оторванная доска поскрипывала за стеной под порывами
  ветра.
   Ворон сказал:
   - Вы поспите. Ничего не бойтесь. Они не придут, пока не рассветет, им
  надо, чтоб видно было.
   Ворон думал: где же эти двое могли познакомиться, когда были молодыми
  парнями? Конечно, не в таком вот приюте, который он сам так хорошо знал:
  холодная лестница из каменных плит; дребезжащий звук треснувшего колокола,
  требовательный, командный; узкие камеры для провинившихся. Совершенно
  неожиданно он вдруг заснул, и старый министр вышел к нему навстречу, говоря:
  "Стреляй в меня. Стреляй прямо в глаза". А Ворон, совсем еще мальчишка, с
  рогаткой в руке, плакал и не хотел стрелять, а старый министр уговаривал:
  "Ну, стреляй же, мой хороший. А потом вместе пойдем домой. Стреляй".
   Ворон проснулся так же неожиданно. Во сне рука его крепко сжимала
  пистолет.