ыл нацелен в тот угол, где спала Энн. Он с ужасом уставился в
  темный угол, откуда раздавался шепот, вроде того, что слышался ему сквозь
  закрытую дверь, когда секретарша пыталась позвать на помощь. Он спросил:
   - Вы спите? Что вы сказали?
   Энн ответила:
   - Не сплю. - И объяснила, будто оправдываясь: - Я просто молилась.
   - Вы что, в Бога верите? - спросил Ворон.
   - Не знаю, - ответила Энн. - Иногда. Может быть. Привычка такая -
  молиться. Особого вреда в том не вижу. Все равно как пальцы скрестить, когда
  под лестницей проходишь1. Всем нам нужно немножко счастья. Везенья.
   Ворон сказал:
   - В Доме, в приюте этом, мы очень много молились. Утром, и вечером, и
  перед едой.
   - Это ничего не доказывает.
   - Конечно, это ничего не доказывает. Только выходить из себя начинаешь,
  когда все тебе напоминают про то, с чем давно покончено. Иногда захочешь
  начать жизнь по новой, а тут кто-то начнет молиться, или запах какой-нибудь,
  или в газете чего-нибудь прочтешь, и все снова возвращается, дома и люди.
   Он подполз еще чуть-чуть поближе: в холодном сарае так важно было все
  время ощущать, что ты не один; чувство одиночества непомерно усиливалось от
  уверенности, что там, снаружи, ждут тебя полицейские, ждут света, чтобы
  взять тебя без риска, что ты удерешь или начнешь стрелять первым. Он совсем
  уже решил отослать ее прочь, как только рассветет, а самому остаться в сарае
  и посоревноваться с ними в стрельбе. Но это означало