- Все-все. И когда расскажешь - все проходит.
   - А мне думается, это шарлатанство.
   - Наверно, я как-нибудь неправильно рассказал. Но я про это читал. Думал,
  может, стоит когда-нибудь попробовать.
   - Жизнь. В ней так много странного. Я и вы - вместе, в этом сарае. Вы
  думаете о том, что хотели меня убить. Я думаю о том, что мы двое можем
  остановить войну. Это ваше психо нисколько не более странно выглядит.
   - Понимаете, тут главное, что избавляешься от всего этого, - объяснял
  Ворон, - вовсе не то, что делает доктор. Так мне показалось. Ну, вроде как
  вот я вам рассказал про Дом, про хлеб и воду, про молитвы, и это все теперь
  вроде как стало не так важно. - Ворон нехорошо выругался, еле слышно. - Я
  всегда говорил, что не размякну из-за бабы. Всегда думал, губа эта не даст
  размякнуть. Нельзя мне размякать, опасно. Соображать медленнее начинаешь. Я
  видел, как это бывает с другими. Всегда одно и то же: или в тюрьму попадают,
  или получают нож в пузо. А сейчас я размяк, размяк, как все, нисколько не
  лучше.
   - Вы мне нравитесь, - сказала Энн. - Как друг.
   - А я вас и не прошу ни о чем, - ответил Ворон, - я - урод и знаю это.
  Только одно: не будьте как все. Не бегите в полицию. Почти все бабы сразу
  бегут в полицию. Я насмотрелся. Но вы, может, и не баба вовсе. Вы - просто
  девушка.
   - Но я чья-то девушка.
   - А мне-то что? - Это вырвалось как восклицание; в словах, прозвучавших в
  холодной тьме, была какая-то горькая