лячка, они в строгом
  порядке шли над стальными путями; над товарным двором; над сараем, где
  укрылись Энн и Ворон; над Сондерсом, хлопающим себя руками по груди и
  плечам, чтобы хоть как-то согреться в своем убежище за платформой; над Эки,
  которому снилось, что он читает проповедь в соборе Святого Луки; над сэром
  Маркусом, без сна сидевшим у телеграфного аппарата.
   Ворон крепко спал - впервые почти за неделю, - держа пистолет на коленях.
  Ему снилось, что он разжигает огромный костер в день Гая Фокса1. Он швыряет
  в огонь все, что попадается под руку: зазубренный нож, программки скачек -
  целую пачку, - ножку от стола. Костер пылает жарко, высоко взметывая
  огненные языки, он прекрасен. Повсюду вспыхивают фейерверки, и снова
  появляется министр обороны - по ту сторону костра. Он говорит: "Прекрасный
  костер" - и шагает внутрь, в самое пламя. Ворон бросается к костру -
  вытащить старика, но тот говорит: "Оставьте меня. Здесь тепло". И вдруг
  оседает в огне, как чучело Гая Фокса.
   Где-то ударили часы. Энн сосчитала удары; она считала эти удары всю ночь;
  скоро наступит день, а у нее до сих пор не было никакого плана. Она
  кашлянула: горло першило; и вдруг с радостью обнаружила, что на дворе -
  туман, и не темно-серый, ползущий поверху, а холодный, мокрый желтоватый
  туман, надвигающийся с реки. В таком тумане, если только он как следует
  сгустится, человеку легко будет уйти незаметно. Она протянула