ки у окон больницы не спускают с него глаз.
  Он видел среди них и маленькую брюнеточку - Милли. Она обещала заглянуть к
  нему на чашечку чая в субботу. Гордость переполняла его, делала мускулы
  тугими, тело - упругим. О, какие сцены - говорил он себе - ожидают их на
  этот раз, какое невероятное, стыдное наслаждение... Он снова забыл ту
  правду, от которой никуда не уйти, правду, известную лишь ему и каждой
  очередной девушке: долгое неловкое молчание над чаем с булочками, попытки
  завязать разговор о результатах недавних футбольных матчей и неудачный
  поцелуй в воздух - вместо девичьей щеки - на пороге.
   Взвыла сирена на клееварной фабрике, долгий, восходящий - все выше и выше
  - звук напоминал вой истерической болонки, и все вокруг замерли на какой-то
  момент, смутно припомнив минуту молчания в День Перемирия. Затем толпа
  разделилась на три шумные группы; кто-то взбирался на крышу кареты "скорой
  помощи", кто-то - на ступеньку; натягивали противогазы; наконец
  переполненные машины выехали на пустые, холодные улицы Ноттвича.
   На каждом углу из машин вытряхивалась куча студентов. Они делились на
  мелкие группки и разбредались по городу, хищные и разочарованные: некого
  было хватать. На улицах почти не было людей - только посыльные на
  велосипедах. В своих противогазах они напоминали медвежат, исполняющих номер
  с велосипедами на цирковой арене. Студенты перекликались друг с другом - не
  представляли,