ть-то невозможно. А я как раз
  собралась выйти, а тут мистер Уотт и говорит, мол, учебная тревога.
   - Ах, он об этом помнил, вот как? - сказал Бадди. Лицо его покраснело под
  маской - он не ожидал, что хозяйка его узнает. Ему захотелось еще более
  утвердиться в своей значительности.
   - Он сказал, меня и в больницу могут свезти.
   - Вперед, друзья! - сказал Бадди и повел их вверх по лестнице. Но этот
  номер так просто не прошел. Они не могли ворваться в дверь все вместе и
  сразу же сдернуть Уотта со стула, на котором тот сидел. Им пришлось входить
  в комнату по одному, вслед за Бадди, и там в растерянности, молча
  остановиться у стола. В этот момент человек более опытный смог бы справиться
  с ними, но Уотт знал, что его недолюбливают, и боялся утратить достоинство.
  Он много занимался, потому что любил эти занятия, а не потому, что был
  беден; не участвовал в спортивных играх, так как не любил игр, а не потому,
  что был слаб физически. Он обладал интеллектуальным превосходством, которое
  в будущем должно было обеспечить ему успех. И если сейчас нелюбовь
  однокашников причиняла ему боль, это была цена, которую приходилось платить
  за блестящее будущее, за титул баронета, за кабинет на Харли-стрит1 и модную
  врачебную практику. Не было у него оправданий, и нечего было его жалеть.
  Жалеть следовало тех, других, что так бурно и вульгарно веселились недолгие
  пять лет студенчества перед пожизненным заточением в глухомани.