и
  выплеснув чернила на обои. Он терпеть не мог слова "секс". Он верил, что
  интрижки с официантками и медсестрами, посещение проституток - это одно, а
  любовь (что-то такое теплое, материнское, с большой грудью) - это совсем
  другое. Слово "секс" заставляло признать, что между тем и другим было нечто
  общее, и это выводило Бадди из себя.
   - Круши все! - завопил он, и всем сразу стало легко и весело от
  возможности излить нерастраченную силу; словно выпущенные на волю молодые
  быки, они бросились исполнять приказ. Но оттого, что они снова почувствовали
  себя веселыми и счастливыми, они не стремились по-настоящему что-либо
  испортить: просто выкинули книги с полок на пол, разбили стекло в раме - из
  чувств сугубо пуританских, потому что та обрамляла репродукцию картины Мунке
  "Обнаженная". Уотт молча смотрел на них; он был напуган, и чем полнее страх
  овладевал им, тем саркастичнее он становился. Неожиданно для себя самого
  Бадди увидел Уотта, так сказать, во всей красе: полуголый, в одних трусах,
  этот человек был обречен на успех; и ненависть к счастливчику охватила
  Бадди. Он почувствовал себя ни на что не способным импотентом; в отличие от
  Уотта, он не обладал ни утонченностью, ни интеллектом; что бы он ни сказал,
  что бы ни сделал в будущем - всего через несколько лет, - это уже не сможет
  никак повлиять на судьбу, даже на настроение консультанта с Харли-стрит,
  пользующего модных женщин и к тому же - баронета. Что толку