шахтам. Главная
  опасность теперь заключалась в том, что с минуты на минуту мог прозвучать
  сигнал "Отбой". Повсюду попадались полицейские патрули; он знал, что им было
  нужно, но без колебаний шел мимо них, прямо к Дубильням. Он не собирался
  идти слишком далеко, ему нужно было добраться до широких стеклянных дверей
  "Мидлендской Стали". Его вела какая-то слепая вера в свое предназначение, в
  некую высшую справедливость: каким-то образом, если только он попадет внутрь
  здания, он отыщет дорогу к человеку, который его предал. Он благополучно
  дошел до угла и повернул к Дубильням. Улица была узкой настолько, что
  транспорт мог двигаться по ней только в одну сторону - к огромному зданию из
  черного стекла и стали. Ворон прижимал к бедру пистолет, испытывая чувство
  возбуждения от близости цели. Злоба и ненависть, никуда не исчезнув, не
  сжимали сердце тисками, как раньше; такого с ним еще никогда не было; он
  больше не испытывал ни горечи, ни раздражения, месть как бы перестала быть
  его личной местью, словно он выполнял чье-то поручение.
   За дверями "Мидлендской Стали" какой-то человек, похожий на служащего,
  наблюдал за машинами у тротуара, за пустой улицей. Ворон пересек мостовую.
  Вгляделся сквозь очки противогаза в лицо человека за дверью. Что-то
  заставило его задержаться на минуту: он вспомнил лицо, мелькнувшее на момент
  у двери "Кафе Сохо", где он снимал комнату. И Ворон вдруг пошел прочь от
  дверей, поспешно и нервно