- это его жизнь,
  и Ворон расстреливал свою жизнь: самоубийство матери; годы одиночества в
  приюте; войну между шайками на бегах; смерть Змея, и старого министра, и той
  женщины. Другого пути не было: он испробовал путь исповедальный и потерпел
  неудачу, а причина была все та же. Нет никого за пределами собственного
  мозга, кому можно было бы довериться, ни единого человека - ни врача, ни
  священника, ни женщины.
   Взвыла сирена, неся городу весть о том, что ложная тревога окончена, и
  тотчас же церковные колокола забили, заиграли мощный рождественский гимн;
  лисицы имеют норы, и птицы небесные - гнезда, а Сын Человеческий1... Пуля
  раздробила дверной замок. Ворон с пистолетом, нацеленным так, чтобы попасть
  входящему в живот, сказал:
   - Есть там у вас подонок по имени Матер? Пусть держится подальше отсюда.
   Ожидая, пока отворится дверь, он не мог не вспоминать о прошлом. Он не
  различал деталей: все слилось в одну туманную картину, но именно она
  создавала это настроение ума, эту атмосферу требовательного ожидания
  последнего отмщения: песня над темной улицей, над мокрой слякотью ночи -
  "Говорят, это только подснежник из Гренландии кто-то привез..."; хорошо
  поставленный, обезличенный голос пожилого профессора, читающего строки из
  "Мод" - "О Боже, если б мы могли на краткий миг, единый час...", когда Ворон
  стоял в пустом гараже и лед в его сердце таял, причиняя такую боль; и
  удивительное чувство, словно