овно он пересекает границу страны, куда прежде не
  ступала его нога и откуда он не в силах будет уйти; девчонка в кафе,
  утверждающая - "Он насквозь урод, и внутри и снаружи...", гипсовый Младенец
  на руках у Матери, которого ждет предательство, плети и крест. Она говорила:
  "Я вам друг. Можете мне довериться".
   Еще одна пуля взорвалась в замке.
   Камердинер, белый, как стена, у которой стоял, сказал:
   - Ради Бога, кончай это дело. Тебя все равно возьмут. Он был прав. Это
  она им сказала. Я слышал, как они по телефону про это говорили.
   Мне надо действовать очень быстро, думал Ворон, когда дверь поддастся, я
  должен выстрелить первым. Но голову его осаждало множество мыслей сразу.
  Противогаз мешал четко видеть, он стянул его неловко, одной рукой, и бросил
  на пол. Теперь камердинер увидел воспаленно рдеющую губу, темные несчастные
  глаза. Он сказал:
   - Вот окно. Давай на крышу.
   Но он говорил с человеком, который плохо его понимал: сознание было
  замутнено. Ворон и сам не знал, хочет ли сделать усилие, чтобы спастись; он
  так медленно повернул голову к окну, что не он, а камердинер первым заметил
  люльку ремонтника, покачивающуюся перед огромным, во всю стену, окном. В
  люльке стоял Матер; в отчаянной попытке взять Ворона с тыла Матер оказался
  жертвой собственной неопытности: маленькая платформа раскачивалась
  взад-вперед; одной рукой он держался за веревку, другой ухватился за раму,
  револьвер держать было нечем.