н обернулся к окну. Матер висел снаружи, у
  седьмого этажа, высоко над узким проездом к Дубильням, беззащитный,
  беспомощный - отличная мишень для пистолетной пули.
   Ворон, ошеломленный, не сводил с него глаз; он старался прицелиться
  получше. Это было не так уж трудно, но - стрелять, убивать... он словно бы
  утратил к этому интерес. Сейчас он не ощущал ничего иного, только боль и
  отчаяние, и это было похоже на бесконечную, всепоглощающую усталость. Он не
  мог вызвать в себе ни злости, ни горечи при мысли о новом предательстве.
  Темный Уивил под дождем и градом пролег меж ним и любым его врагом в
  человеческом образе. "О Боже, если б мы могли..." Но он с рождения был
  обречен на такой конец; на то, чтобы его по очереди предавали все и каждый,
  пока все пути к нормальной жизни не будут прочно закрыты: мать, истекающая
  кровью в подвале; священник в приюте; слабаки из шайки, оставившие ему это
  дело; жулик-врач с Шарлотт-стрит. Как же мог он избежать предательства,
  самого обычного из всех, как мог не размякнуть из-за бабы? Даже Змей мог бы
  остаться жив, если бы не баба. Все они теряли голову рано или поздно: Пенриф
  и Картер, Джосси и Баллард, Баркер и Большой Дог. Ворон прицелился,
  медленно, рассеянно, со странным чувством смирения, словно кто-то наконец
  разделил с ним его одиночество.
   Каждый из них когда-то верил, что его баба лучше, чем другие, что в их
  отношениях есть что-то возвышенное. Единственная