ожить Эки, -
  лицо ее светилось от радостного возбуждения. Но она сдерживала себя: отнесла
  сумку поближе к сушильной доске рядом с раковиной и принялась разгружать:
  вытащила и водрузила на доску тяжелый пакет с картофелем; банку консервов -
  ананасы, нарезанные кусочками; два яйца; кусок трескового филе.
   За кухонным столом Эки писал длинное письмо. Он отодвинул чернильницу
  жены - фиолетовые чернила его не устраивали - и писал самыми лучшими,
  иссиня-черными, макая в чернильницу самопишущую ручку, давно уже не
  державшую чернил. Писал он медленно, мучительно, иногда записывая черновой
  вариант предложения на другом листке. Старая женщина стояла у раковины,
  глядя, как он пишет, ждала, пока он заговорит сам; она даже дыхание затаила,
  и оно вырывалось у нее время от времени со странным присвистом. Наконец Эки
  положил ручку.
   - Ну что, дорогая? - спросил он.
   - О Эки, - весело заговорила старуха, - подумать только! Мистер Чамли
  умер. Убит. - Она добавила: - В газетах написали. И этот парень - Ворон -
  тоже.
   Эки бросил взгляд на газету.
   - Как ужасно, - сказал он с удовлетворением. - И еще одна смерть. Просто
  бедствие. - Он принялся медленно читать газетное сообщение.
   - Только представь, а? Здеся, у нас, в Ноттвиче, и такое.
   - Он был дурным человеком, - сказал Эки, - хотя я и не должен говорить о
  нем плохо теперь, когда он умер. Он втянул нас в историю, из-за которой мне
  пришлось испытать стыд. Думаю, теперь