и, чтобы мое дело было пересмотрено. Решением суда я обречен на
  пожизненные страдания за то, что в случае с кем-нибудь другим посчитали бы
  безобидной шалостью; к тому же шалости этой я даже и не совершал".
   - Это ты очень красиво написал, золотце.
   - И вот здесь, дорогая, я перехожу к частностям: "Я хотел бы спросить,
  милорд епископ, как могла служанка гостиницы поклясться, что узнала
  человека, которого видела лишь однажды, за год до суда, в затемненном
  помещении, ибо она сама признала в своих показаниях, что человек этот не
  позволил поднять штору? Что же касается показаний швейцара, милорд епископ,
  то я ведь спросил на суде, разве не истина то, что деньги были переданы ему
  полковником Марком Эгертоном и его супругой из рук в руки, но вопрос мой
  отвели как неподобающий и не относящийся к делу. Разве это справедливость,
  если она опирается на сплетню, недоразумение и лжесвидетельство?"
   В улыбке старой женщины светились нежность и гордость.
   - Это - самое лучшее письмо из всех, Эки.
   - "Милорд епископ, в приходе все прекрасно знали, что в церковном совете
  полковник Марк Эгертон - мой злейший враг и что расследование было начато по
  его подстрекательству. Что же касается миссис Эгертон, она - сука и стерва".
   - Ты думаешь, разумно так писать, Эки?
   - Иногда, моя дорогая, человека загоняют в такой тупик, что он вынужден
  говорить открыто. Здесь я разбираю свидетельские показания весьма детально.
  Я уже делал