о раньше, но мне, кажется, удалось значительно усилить
  аргументацию. А в конце, дорогая, я обращаюсь к этому знающему свет человеку
  так, как он только и может понять. - Эки знал этот пассаж наизусть; он
  развернул его перед нею, словно пылающий свиток, устремив безумный взгляд -
  взгляд оболганного святого - в потолок.
   - "Но если даже предположить, милорд епископ, что это ложное
  свидетельство, данное за взятку, coответствовало истине, что тогда? Совершил
  ли я непростительное грехопадение, за которое должен pacплачиваться всю
  жизнь тяжкими муками? Должен ли я быть лишен средств к существованию и
  зарабатывать на пропитание недостойными методами? Как иначе могу я
  прокормить себя и свою жену? Человек - и никто лучше Вас не знает этого, ибо
  я видел Вас в Вашем дворце посреди роскоши и богатств, - человек создан из
  плоти и обладает не только душою, но и бренным телом. Некоторая плотскость
  может быть простительна даже человеку моего призвания. Даже и Вы, милорд
  епископ, в свое время - и в этом нет у меня сомнений - развлекались на лугу,
  меж стогов".
   Он замолк, слегка задохнувшись; они глядели друг на друга с благоговением
  и преданностью.
   Эки сказал:
   - А теперь, дорогая, я хочу добавить сюда небольшой абзац о тебе.
   Он смотрел на нее, и во взгляде, устремленном на это желтое, сморщенное
  лицо, бесформенную черную юбку, засаленную кофту, светилось не что иное, как
  глубочайшая преданность и любовь.