исами гастрольной труппы, которые все как одна
  считали себя звездами первой величины. Нет, Энн не могла больше восхищаться
  людьми оригинальными. Ей хотелось, чтобы тот, кого она любит, был человеком
  обыкновенным, чтобы она могла предвидеть, что он скажет и что сделает.
   В свете ламп мелькали лица - целая галерея лиц. Поезд был полон
  настолько, что в вагонах первого класса можно было видеть неловких от
  смущения людей, явно чувствовавших себя не на месте в глубоких мягких
  креслах, испуганно ожидавших, что их вот-вот попросят отсюда. Она оставила
  всякую надежду найти свободное место в третьем классе, открыла дверь и,
  бросив журнал "Женщина и красота" на единственное свободное сиденье,
  пробралась к открытому окну, шагая через чьи-то ноги и выставленные в проход
  чемоданы. Паровоз был окутан паром, дым из трубы стлался над платформой, и
  трудно было разглядеть что-либо там, далеко, у входа.
   Чьи-то пальцы дернули ее за рукав.
   - Простите, - произнес какой-то толстяк, - если вам уже больше не нужно
  это окно, пустите меня. Я хочу купить шоколад.
   Она попросила:
   - Подождите минуточку, пожалуйста. Мой друг должен сейчас подойти.
   - Но его ведь нет. Поздно уже. Не можете же вы монополизировать это окно.
  А мне нужно купить шоколад.
   Толстяк отодвинул ее в сторону и замахал рукой. Перстень с изумрудом на
  его пальце засверкал в свете фонарей. Энн попыталась выглянуть из-за его
  плеча: он заполнил собой почти