дня - банк-ноты. В следующий раз - что-нибудь получше. Но
  рутинная работа - это самое важное. Так мне кажется. - Матер говорил,
  позволив своим поставленным на якорь мыслям до предела натянуть якорную
  цепь. - Не так важно, будет война или нет. После войны я все равно буду
  делать свою работу.
   Машина объехала Сент-Джайлз-Сёркус и направилась к Севен Дайелз2,
  останавливаясь у каждой дыры, где мог бы укрыться грабитель. Матер говорил:
   - Я люблю организованность и порядок. И хочу быть на стороне тех, кто
  организует. Конечно, на противоположной стороне оказываются всякие
  замечательные гении, но и разное жулье тоже. И жестокость там, и эгоизм, и
  себялюбие, и гордыня.
   В заведении у Джо все это было налицо, кроме гордыни. Никто не
  препятствовал осмотру помещения. Пустые глаза над пустыми столами: лишние
  тузы исчезли в рукавах, разбавленная водой выпивка убрана с глаз долой;
  каждая физиономия со своим собственным отпечатком жестокости, эгоизма и
  себялюбия. Впрочем, может быть, присутствовала и гордыня: в углу, согнувшись
  над бесконечным двойным табло крестиков и ноликов, кто-то играл сам с собой,
  не пожелав найти себе партнера в этом клубе.
   Матер вычеркнул еще одно имя в записной книжке, и они направились на
  юго-запад, в сторону Кеннингтона1. По всему Лондону сейчас шли такие же
  машины, делая то же дело: Матер был лишь частью огромной организации. Он не
  стремился быть лидером.