мерении: она могла ясно
  представить себе глупый, растерянный взгляд, медленно ворочающиеся жернова
  мыслей - вечность, пока он поймет, что происходит. Они все шли, Ворон на шаг
  позади. Она подумала: он блефует; если он в самом деле готов стрелять, его,
  должно быть, ловят за что-то очень страшное.
   Она вдруг произнесла вслух:
   - Вас что - за убийство? - В ее словах не было больше легкости, а в
  шепоте звучал страх; это отозвалось чем-то знакомым, даже приятным: Ворон
  привык к страху. Страх жил в нем вот уже двадцать лет. Нормальная жизнь -
  вот с чем он не мог справиться. И он ответил без всякого напряжения:
   - Нет. За мной гонятся не из-за убийства.
   Она сказала, словно бросая вызов:
   - Тогда вы не решитесь стрелять.
   Но ответ у него был наготове. Ответ, всегда звучавший убедительно, потому
  что это была правда:
   - Я не желаю сидеть в тюрьме. Пусть лучше меня повесят. Как отца.
   Энн снова спросила:
   - Куда мы идем?
   Она все следила, ждала, что вот-вот появится хоть какая-то возможность...
  Он не ответил.
   - Вы знаете эти места?
   Но он уже все сказал. И тут вдруг появилась долгожданная возможность: у
  писчебумажного магазинчика, там, где к стене прислонились свежие афиши,
  разглядывая витрину с дешевой бумагой, ручками и чернильницами, стоял
  полицейский. Она почувствовала, как Ворон подошел к ней почти вплотную; все
  это произошло слишком быстро, она не успела принять решение: они прошли мимо
  полицейского,