о, вниз по грязной улице. Кричать поздно: полицейский остался
  шагах в тридцати позади; некому прийти на помощь. Энн сказала очень тихо:
   - Все-таки наверняка за убийство.
   Настойчивость девчонки его задела, и Ворон заговорил:
   - И это называется - справедливость. Всегда предполагают самое худшее.
  Повесили на меня ограбление, а я даже не знаю, откуда эти бумажки сперли.
   Из паба вышел человек и стал протирать крыльцо мокрой тряпкой; из
  открытой двери донесся запах поджаренного бекона; чемоданы оттягивали им
  руки. Ворон не мог сменить руку, боясь разжать ладонь и выпустить пистолет.
  Он сказал:
   - Если человек страшный от рождения, у него никаких шансов нет. И
  начинается все еще в школе. Даже раньше.
   - А что в вас такого страшного? - спросила Энн, удивленно и горько.
  Казалось, пока он говорит, еще есть надежда. Должно быть труднее убить
  человека, если у тебя с ним установились какие-то отношения.
   - Губа, конечно.
   - А что такого особенного у вас с губой?
   Он ответил, пораженный:
   - Вы что, скажете, не заметили?..
   - А, понимаю, - сказала Энн, - вы имеете в виду заячью губу. Я видела
  вещи и похуже.
   Старые, грязные домишки остались позади. Они подошли к улице новых домов.
  Энн прочла табличку: Шекспир авеню. Ярко-красный кирпич, фронтоны в стиле
  Тюдор1 и деревянная обшивка, двери с цветными стеклами, у каждого дома -
  свое название, например, "Островок покоя". Дома олицетворяли собой