одолжала:
   - Буду петь. В костюме китаёзы.
   Но Ворон ее не слушал: строил свои собственные планы в своей собственной
  тьме. Она попыталась собрать все свое мужество и запела тихонько первое, что
  пришло на память; запела, потому что песенка напомнила ей о Матере, о долгой
  поездке в автобусе, о его прощальном "завтра увидимся".
   Для тебя это - просто Кью,
   Для меня это - рай земной...
   Он сказал:
   - Я эту песню слышал.
   Но он никак не мог вспомнить где. Помнил только поздний вечер, тьму, и
  холод, и ветер, и чувство голода, и шипенье тупой иглы. Ему почудилось -
  что-то острое и холодное разрывается в его сердце, причиняя страшную боль.
  Он сидел в своем углу, с пистолетом в руке, и плакал. Он плакал беззвучно,
  слезы, казалось, выкатываются из уголков глаз по своей собственной воле и
  ползут по щекам, словно мухи. Сначала Энн ничего не замечала, продолжая
  тихонько напевать:
   Говорят, это просто подснежник
   Из Гренландии кто-то привез...
   Потом заметила. Спросила:
   - Что случилось?
   Ворон ответил:
   - А ну назад, к стене. Не то стреляю.
   - Вам совсем плохо.
   - А вам-то что?
   - Ну, я полагаю, я все-таки человек. А вы пока еще не сделали мне ничего
  дурного.
   Он сказал:
   - Ничего особенного, просто устал. - Он глядел на пыльные доски пола
  недоделанной кухни, и ему захотелось хоть чем-то похвастаться. - Устал жить
  в отелях, - сказал он. - Мне бы эту кухню довести до ума. Я ведь учился на
  электрика.