да, чтобы удобнее было завести интрижку. Ей
  представлялось, что не так уж трудно будет прийти к соглашению с этим
  мистером Дэвисом, хотя предложенный ритуал несколько напугал ее. Пять лет
  гастролей в провинциальных театрах не смогли научить ее тому, как далеко
  можно зайти, не возбудив в партнере желания зайти еще дальше, желания, с
  которым ей будет не так-то легко справиться. И потому она отступала всегда
  неожиданно, и это было опасно. Над тарелкой с омаром она думала о Матере, о
  надежности, о том, как это замечательно - любить одного человека. Потом она
  подвинулась вперед и под столом коснулась коленкой колена мистера Дэвиса. Он
  не обратил внимания, с хрустом разделываясь с омаровой клешней. С таким же
  успехом он мог бы обедать и в одиночестве. Она почувствовала себя неловко,
  ею слишком явно пренебрегали. Это казалось противоестественным. Она снова
  коснулась его коленом и спросила:
   - Вы чем-то озабочены, Вилли?
   Он поднял глаза. Они были словно линзы мощного микроскопа,
  сфокусированные на плохо установленной пластине. Он спросил:
   - Что такое? Омар вам нравится, а?
   Толстяк смотрел мимо нее в огромный полупустой зал ресторана на столики,
  украшенные ветками омелы и остролиста. Затем крикнул:
   - Официант! Мне нужна вечерняя газета, - и снова принялся за клешню.
  Когда газету принесли, он впился взглядом в финансовые сводки; они, видимо,
  показались ему вполне удовлетворительными: то, что он в них