мог
  спрятаться в чужом гараже в такую погоду; любой - только не тот, за кем
  охотится полиция, не обладатель заячьей губы.
   Дома по прибрежной улице были не отдельные, а на две семьи: каждый дом
  делился гаражом на две половины. Ворон чувствовал себя стиснутым стенами из
  красного кирпича. И с той и с другой стороны дома доносились звуки радио.
  Из-за одной стены он мог слышать, как нетерпеливая рука то и дело меняет
  настройку, переключает станции, переходя с одних волн на другие;
  риторический пассаж из Берлина сменялся оперной музыкой из Стокгольма. В
  другой части дома по Британской национальной программе какой-то пожилой
  критик читал стихи. Ворон не мог не слышать, стоя там, между коляской и
  манежем, глядя из гаража в ночь, на черный град:
  
   Тень является и тает,
   Предо мной она витает,
   Зрю небесные черты... Это ты?
   Увы, не ты.
   О Боже, если б мы могли
   На краткий миг, единый час,
   любимые, увидеть вас,
   Спросить, где вы, куда ушли?
  
   Он сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони, вспоминая об отце,
  которого повесили; о матери, перерезавшей себе горло в кухне подвального
  этажа; о нескончаемой череде людей, причинивших ему боль или вред. Пожилой,
  хорошо поставленный официальный голос читал:
  
   И страшусь я взглядов глаз чужих,
   И бегу я улиц городских,
   И сердец, в которых нет любви.
   Ворон подумал: все равно через некоторое время она пойдет в полицию;
  поживем