приказу свыше, а
  внутри народа, как результат общего падения закона нравственных колебаний.
  Крутову вспомнилось признание одного отечественного мыслителя,
  разработавшего теорию социальных катаклизмов: "Предвестниками событий 1917
  года стали жестокие и бессмысленные погромы дворянских имений в России,
  бессмысленное уничтожение домов, парков, оранжерей, церквей, икон,
  библиотек, мебели, картин - всего того, что этим самым народом создавалось
  веками... Наш народ всегда сам уничтожал свое будущее, и то, что с ним потом
  произошло, он подготовил своими руками. Поэтому я не могу сострадать ему в
  должной мере". Крутов в принципе был согласен с мнением мыслителя, однако
  душа его еще не зачерствела до состояния хлебной корки и, не обливаясь
  слезами о судьбе народа в целом, он сочувствовал отдельным его
  представителям.
   - Давай помогу, отец. Клей, резина есть?
   - Да откуда им быть, мил человек? Я даже ноне без запасного колеса ездию,
  денег нема, штоб купить.
   - Понятно. Сколько же тебе лет, если не секрет?
   - Годков-то? Полдоста <Девяносто пять.> десятка, - вздохнул дед,
  поднимаясь. - Спасибо за добрые слова, мил человек. Дай Бог тебе здоровья.
  Почапаю пешком, свояк поможет.
   - Давай я тебя хоть на машине подброшу, чай не спешу.
   - Да я недалече тут живу, на Выселках.
   - Все ж не ногами дорогу мерить. Садись, отец.
   Крутов помог деду, которого звали Селиваном Федотовичем,