овым веником, разомлев от жары и приятных чувств.
  Блаженство, наступавшее после бани, он не испытывал давно.
   Через час распаренный, розовый, благоухающий травами и березовым духом,
  счастливый, переполненный ни с чем не сравнимым чувством чистоты тела, он
  сидел за столом в компании родственников: прибежал дядька Василий,
  подвижный, худой, с гривой черных волос без единого седого волоска -
  несмотря на солидный возраст, пришли тетки - Ксения и Валя, и сестры - Нина
  и Лида. И Крутов впервые за много лет (со времени своего последнего
  появления на родине с женой) почувствовал себя семейным человеком.
   Верховодил за столом конечно Осип, умело направляя разговор, сыпля
  прибаутками и анекдотами, подшучивая над всеми, в том числе и над Крутовым,
  почти не вмешивающимся в общую беседу. Егор с эйфорическим удовольствием
  слушал дядьку, и мысли его были легки и просты, занятые только теми, кто
  сидел рядом. Осип же смешил и смешил всех, неистощимый на выдумку и острое
  слово. Обладая истинно русским характером, он всю жизнь стойко терпел
  лишения, любил выпить, хотя до скотского состояния никогда не напивался,
  любил поесть и побалагурить, побунтарствовать - среди равных ему, был везде
  лидером и нередко кидался из крайности в крайность.
   Последнюю черту его характера хорошо иллюстрировал тот факт, что еще пять
  лет назад, когда Крутов приезжал в Ковали с Наташей, Осип был рьяным
  атеистом, сегодня