орожен от другого решеткой из бамбука, увитой плющом, и где можно было
  говорить спокойно, под тихую музыку, не опасаясь подслушивания.
   Матвей заказал себе то же, что и собеседник, - салат, грибной суп, филе
  трески, запеченное в тесте, кофе. Однако ел, не чувствуя вкуса: он не любил
  играть по чужим правилам. Еще раз, более внимательно, оглядел сотрапезника,
  отметил гибкость и скупую точность движений, тихую скрытую силу и снова
  поразился изменчивости лица, дышавшего внутренним, глубоким и всепонимающим
  покоем, человек этот знал и видел так много, что становилось не по себе.
  Возраст его угадать было невозможно. Ему могло быть и двадцать семь, и сто
  двадцать семь лет, и при мысли об этом - вдруг правда?! - Матвея мороз
  продрал по коже, хотя он и не выдал своих чувств, понимая, что Горшин видит
  его переживания. И все же Матвей отметил кое-что ранее неизвестное в облике
  нового приятеля, вернее, в той волне эмоций, которую он излучал нет-нет да и
  вспыхивали в ней искры тоски и горечи. При всем своем опыте, силе и знании
  человек этот не был счастлив, пряча в глубинах души неведомую боль.
   В продолжении всего разговора Матвей чувствовал себя скованно и
  напряженно, как никогда. Впервые в жизни ему встретился человек, способный
  читать его мысли, как книгу, вычисливший траекторию его движения и даже суть
  задания, о котором должны были знать лишь трое. Иногда ему удавалось
  отстраниться от цепкого взгляда Тараса, выскользнуть