ал его переживаний превышает страх
  перед общественным запретом и наказанием за его нарушение. Там, где
  преступление этих норм вызвано лишь раздражением, злобой или просто
  желанием обратить на себя внимание, происходит эпатаж.
  
   Для того, чтобы нарушение этих норм оставалось художественным
  произведением, необходима любовь, даже если она в крайнем случае может
  оказаться любовью к любви, как таковой.
  
   Любовь делает из любого произведения художественное, даже если это
  произведение о ненависти. В последнем случае там должна быть любовь к
  ненависти.
  
  
  
   Испытывающий омерзение к иносказаниям, Армалинский пытается называть
  вс„ своими именами, а на территории литературного русского языка это
  воспринимается как вражеская агрессия и неизбежно изгоняется в
  тьму-таракань нецензурной речи. Однако Армалинский не посягает на "святую
  землю"
   литературного языка, а наоборот, заво„вывает для не„ новые
  пространства, которые раньше считались недоступными.
  
   Русский язык, как известно, так и не приспособился называть гениталии
  непринужденно, любая попытка звучала либо оскорбительно грубо, либо
  бесполо сюсюкающе, либо по-медицински сухо. В пушкинскую