ов, ни призраков. Однако
  Густав Гугитц замечает, что Казанова совершенно не страшится
  заимствовать эту историю из седьмой новеллы Антофранческо
  Граццини.
   На следующий вечер с мертвой рукой под мышкой он тайно
  прокрался под кровать грека и стянул с него одеяло. Когда грек со
  смехом сказал, что не верит в привидения и снова натянул одеяло,
  то через пять минут Казанова повторил трюк. Грек потянулся за
  рукой, утаскивающей одеяло, Казанова подсунул руку мертвеца, за
  которую грек смеясь ухватился, тогда Казанова резко выпустил руку
  и грек безмолвно повалился на постель. Казанова ускользнул в свою
  комнату.
   Утром его разбудили шум и беготня. Хозяйка сказала, что на
  сей раз он перестарался: господин Деметрио лежит при смерти.
   Казанова был огорчен. Но разве та выходка не могла стоить ему
  жизни?
   Главный священник прихода подал в епископскую канцелярию в
  Тревизо формальное обвинение против Казановы. "Поскучневший от
  упреков" возвратился Казанова в Венецию. Через пятнадцать дней он
  получил вызов в суд. Барбаро выяснил, что речь идет не только об
  осквернении могилы, но и об изнасиловании. Одна женщина из Цуекки
  обвиняет его в том, что он запер ее дочь и опозорил. "Это было
  обычное вымогательство", говорит Казанова.
   Барбаро в суде защищал Казанову. Тот пригласил мать и дочь в
  сад к изготовителю лимонада. Когда девушка затопорщилась, а мать
  объявила, что она невинна, он пообещал им шесть