воего труда,
  который хочет лишь развить свой талант, он мог бы рассказать ту
  же самую жизнь, с теми же приключениями, с тем же материальным и
  моральным банкротством, и это было бы достаточно трогательно,
  обладало бы настоящей поэтической силой, чтобы стать историей
  страстей литератора-неудачника, который узнал новые времена и
  чувствовал себя вправе пополнить ряды писателей, имевших больший
  успех, нежели он.
   Казанова слишком мало преуспел своими книгами и пьесами,
  переводами и стихами. Поэтому он вынужден был хвастать бешеными
  успехами в других областях.
   Должен ли был он открыто высказать, что напрасно творил,
  напрасно всю жизнь мыслил, напрасно писал стихи? Тогда лучше
  выдать себя за успешного афериста, за непобедимого шулера, за
  бесподобного соблазнителя.
   У Вольтера и Руссо была слава и тиражи. А Казанова мог
  колдовать, как Калиостро и граф Сен-Жермен. Он был
  профессиональным игроком, как Джон Лоу, финансовым спекулянтом,
  как знаменитые братья Пари, у него был гарем, как у Великого
  Турка, он вел сенсационную дуэль с кронмаршалом Польши Браницким,
  из его постели женщины переходили в постели короля Франции
  Людовика XV и кайзера Римской империи Германской нации Йозефа II.
  Он показывал, как легко великие господа, кичившиеся своим
  превосходством, были водимы им за нос. Он посещал некоего
  Вольтера, некоего Руссо, Альбрехта фон Халлера,