одить
  куда захочет, говорить что думается, любить что нравиться,
  думать, что думали до него лучшие авторы, а иногда иметь и
  собственные мысли. Прежде всего, он любил свободу деятельного
  праздношатающегося, того солнечного типа, который всегда занят
  делом, всегда в пути, всегда в спешке. Лишь к праздным людям
  приходят музы, мудрость и удовольствия жизни.
   Казанова убежал из страшнейшей темницы и казался свободным
  для новой мудрости; это была трепетная свобода беглеца, который
  только что удрал, которая вдвойне слаще от привкуса жестоких
  воспоминаний.
   До сих пор он был путешественником, имеющим определенный дом,
  молодым господином, познающим мир, но возвращающимся на родину,
  когда ему захочется, который по меньшей мере всегда мог
  возвратиться.
   Теперь он был как Вечный Жид, непрерывно травимый, без родины
  и угла, со всей Европой для изгнания. От игорного стола он
  путешествовал к игорному столу, ездил из замка в замок, из
  гостиницы в гостиницу, в новые города, в новые страны. Все, что
  Казанове в юности доставалось, как говориться, играючи, стало
  теперь прозою жизни: соблазнение и мошенничество, магия и каббала,
  шарлатанство, секретные союзы, бытие тайного агента, торопливые
  связи, образ жизни и литература.
   Что выглядело произволом, стало непринужденным характером.
  Предрасположение стало неврозом. Он наблюдал острее, охотился за
  материальными благами