ь дело деловому человеку,но оно не исчерпывало его
  жизни, как не делало это ни обжорство, ни литература, ни игра.
  Он, конечно, ни в коей мере не был похож на ту прослойку мужчин,
  которые являются забывчивыми любовниками по случаю, и в зрелые
  годы лишь время от времени вспоминают о любви.
   Казанова очень сильно ценил любовь, всегда после того как она
  прошла, всегда безмерно восхищенный, сожалея лишь о прибывающих
  годах, о все более уменьшающихся силах и результатах.
   Он ненавидел механику жизни, вечное повторение, закон
  изнашивания материи и сил. Когда он, как всегда, начинал
  чувствовать сладкое привыкание к месту, к людям, к подруге, его
  охватывал вид панического ужаса, вероятно страх смерти,
  переведенный на другой язык, изнанка неистощимой жажды жизни.
  После честного бегства, из перемены и безумного стремления к
  новизне возникало новое повторение, вечная механика, та же
  техника изменений в постоянном коловращении.
   Такой охотник за любовью, собственно, охотится за более или
  менее осознанным идеалом. Чтобы быть занятым тем, чем всегда был
  занят Казанова, надо быть в сущности таким же праздным человеком,
  каким всегда был Казанова. Всегда охотясь за случаем, он всегда
  убегал от времени. Поэтому неумолимый охотник мог легко выглядеть
  как бедный затравленный зверь. Между двух прихотей его мучила
  великая скука: taedium vitae. Когда он ничего не делал, он должен
  был