у; когда она хотела его
  оттолкнуть, новая молния сковала ее руки. Укутывая ее плащем, он,
  наполовину следуя движению коляски, притянул ее к себе, и она
  склонилась на него в самой счастливейшей позе. Он не терял
  времени и изготовился. Она начала упираться. Тогда он стал
  грозить, что кучер все увидит, если она совсем тихо не изобразит
  обморок. Напрасно она бранила его бездельником. Он достиг полной
  победы, которую "когда-либо получал атлет". Дождь и ветер били им
  в лицо. Она не могла уклониться от него, говоря только о своей
  чести и его совести. Он пригрозил, что отпустит плащ, и напомнил
  о кучере.
   Посреди экстаза она спросила, доволен ли он по крайней мере.
  Он занимался ею до конца грозы. Она клялась, что до конца жизни
  он сделал ее несчастной, и спрашивала, чего он еще хочет. Потоки
  слез! Она звала себя погибшей и позволяла все. Он лишь просил у
  нею извинения и молил, чтобы она разделила его страсть. "Я
  чувствую ее", сказала она, "и да, я прощаю вас". Тогда он наконец
  ее оставил, и хотел знать, любит ли она его. Но она не стала
  скрывать, что он скатится в ад. Небо опять стало голубым.
   Как утверждает Казанова, ни к одной женщине насилия он больше
  не применял.
   Месяц спустя Дзанетта написала сыну, что больше не
  рассчитывает на свое возвращение и должна отказаться от наемного
  жилья в Венеции. Гримани выкупил обстановку и отдал ее в пансион
  сестрам и братьям Джакомо.