ым от дураков. Казанова
  отослал пакет с книгами и рукописями (у него уже были
  литературные зарисовки) госпоже Манцони. Она была на двадцать лет
  его старше, подруга с материнским чувством, которую он уважал всю
  жизнь, как свою бабушку Марсию Фарузи или позднее Сильвию
  Балетти. Дочь госпожи Манцони была влюблена в Казанову. Казанова
  ее не упоминает. Госпожа Манцони пророчила ему со смехом, что в
  семинарии он не выдержит и месяца, как впрочем и у епископа.
  Казанова возражал. Тогда она сказала: "Ты не знаешь себя".
   Последнюю ночь на свободе он провел с сестрами Нанеттой и
  Мартиной. Он всегда спал с обоими. Очевидно, они были для него
  двойной фигурой, двухголосой, двухлонной.
   Джакомо было уже семнадцать, он был смугл, как мавр, и высок.
  Чтобы выглядеть моложе, он еще не брился. В семинарии он
  присоединился к одному умному пятнадцатилетнему парню, с которым
  читал Горация и Петрарку. Через четыре дня они уже ревновали друг
  друга. После ужина семинаристы маршировали в спальне под
  руководством префекта, который спал в конце зала. Один большой
  фонарь освещал постели. В голове каждой стояла молитвенная
  скамеечка, стул и сундук семинариста.
   Однажды ночью кто-то нырнул в постель Джакомо, это был его
  молодой друг. Фонарь был погашен. Но как только послышались шаги
  префекта, юный друг выскользнул, послышался звук падения,
  ворчание и угрозы префекта, который