жакомо
  было сто талантов и не хватало терпения ни для одного. Он смотрел
  на себя и верил, что достаточно мужествен, чтобы завоевать мир.
  Он считал себя умнее всех, кого знал. Никто лучше него не знал
  Горация наизусть. Все относились друг к другу слишком серьезно,
  особенно к самим себе. Джакомо видел насквозь этих больших
  сенаторов и адвокатов, священников и аббатов, поэтов и певцов,
  откровенных обманщиков, сильнее всего лгущих самим себе. Никто не
  был тем, кем хотел казаться. Казанова смеялся над всеми.
   И прежде всего над женщинами! Над племянницами, которые
  обманывали теток, над матерью, которая сводничала собственной
  дочерью, над подругой, предавшей подругу, над сестрой,
  соблазнявшей сестру, над тем, кто за неделю до свадьбы оставляет
  невесту и платит сто тысяч дукатов за гетеру. Как печален этот
  мир, если им не наслаждаться. Как радостен, когда над ним
  смеешься.
   Последнюю ночь в Венеции он провел в лоне своих обеих
  "ангелов", Нанетты и Мартины. Позже он жаловался, что они не
  научила его дальнейшей жизни. Они были слишком бескорыстны,
  слишком счастливы. Корысть и несчастье он, очевидно, считает
  настоящими учителями.
   У своей подруги-матери госпоже Манцони он прочитал почти все
  запрещенные книги и новые сочинения. Как каждый начинающий
  литератор, он был подавлен растущим потоком исписанной и
  напечатанной бумаги. Это умная женщина на