ску
  Ассизскому, пригласивший его на трапезу, вымоленную им у
  прихожанки. Там Казанова встретил священника, который пригласил
  его на ужин и ночлег и читал ему свои стихи, которые Казанова
  хвалил. Там он целовал молодую домоправительницу священника,
  принесшую утренний кофе, а ночью два часа подряд наслаждался ею.
  Как вспоминает Казанова, единственный раз в жизни он имел
  сношение несмотря на острую венерическую болезнь. В гавани Полы
  он осмотрел римские древности.
   В Анконе он должен был двадцать восемь дней проходить
  карантин в лазарете, так как в Мессине свирепствовала чума.
   Казанова и его нищенствующий монах надеялись жить один за
  счет другого. Казанова уже выступал с апломбом мошенника, требуя
  без единого су в кармане комнату для себя и монаха, и в то время
  как монах был горд и мог спать на соломе в углу комнаты Казановы,
  он без монаха умер бы с голоду. Наконец Казанова прямо сказал
  монаху о своей нужде, однако представил ему, что в Риме он, как
  секретарь венецианского посланника, будет купаться в деньгах.
  Монах спросил только, может ли он писать; сам он мог написать
  лишь свое имя и то помогая себе обоими руками. Как сообщник
  нищенствующего монаха Казанова должен был ежедневно писать восемь
  прошений; францисканец был убежден, что надо стучать в восьмую
  дверь, если в семь дверей стучался напрасно. Женщины требовали
  писать латинские цитаты. "В наше испорченное