яющий глянец.)
   За завтраком сестра дулась, а супруга смеялась. Казанова
  насмешливо называл адвоката папашкой, пророчил ему сына, а сестре
  прекрасной Лукреции делал множество комплиментов с намеками; она
  ехала в Рим, чтобы выйти замуж за служащего банка Святого Духа,
  адвокат ехал на процесс, Лукреция, бывшая замужем уже два года,
  ехала к матери, в чьем доме они остановятся и куда пригласили
  Казанову.
   В Риме Казанова остановился в гостинице на площади Испании.
  Наконец он был в Риме, восемнадцатилетний, с рекомендательными
  письмами, украшениями, опытом, хорошо снабженный одеждой, так
  себе - деньгами, свободный, в возрасте когда каждый пытается
  построить свое счастье, даже если имеет только приятное выражение
  лица. Он чувствовал себя способным ко всему. В Риме каждый из
  ничего мог достичь всего.
   Конечно, говорит старый Казанова, каждый должен "быть в Риме
  хамелеоном, протеем, Тартюфом, непроницаемым комедиантом, должен
  поступать подло, все скрывать и в страшном пекле выглядеть
  холодным". Кто презирает лицемерие, должен ехать в Англию,
  считает Казанова.
   Он разыскал отца Джорджи, врага иезуитов, которые устроили на
  него покушение. Патер пригласил заходить регулярно, чтобы все
  объяснить, советовал больше молчать в кофейнях, учить французский
  и не ходить к кардиналу Аквавиве в костюме франта.
   Дон Гаспаро Вивальди, которому Казанова принес
  рекомендательное