ся таксист, - не вопрос.
   За Мерлин не жалко полсотни. Но заниматься любимым делом у этого типа на
  глазах, зыркающих на нас в зеркало заднего вида?
   Я вгляделся в темноту улицы и облегчено вздохнул, увидев знакомый забор:
   - Но мы уже подъезжаем, Мерлин.
   Я внес ее благоухающую "Шанелью" в наш заплеванный и зассанный лифт.
  Чтобы она не промочила свое белое платье в зловонной слякоти, поднял повыше.
  На уровень трех букв, искусно выгравированных местным художником.
   Ее локоны щекотали мою шею. Лифт тронулся. Быстрей, быстрей, а то ей
  приспичит прямо здесь, в зловонной клетке.
   Мы вломились в квартиру. Я опустил Мерлин на пол. Она, видимо обезумившая
  от подъездных запахов, тут же ринулась к окну. Распахнула его. Наглый теплый
  весенний ветер рванул к ней под платье. Белое одеяние вздулось, раскрылось
  парашютом, обнажив ее ножки и трусики.
   Я не дал платью опуститься. Без всяких причудливых прелюдий схватил и
  бросил Мерлин в свою несвежую постель.
   - Лучше поздно, чем никогда, - сказала она без акцента, закатывая глаза и
  выгибая спину.
   Я замер и вгляделся в лицо. Черт, это была не Мерлин - Рыжая...
   Я проснулся. Несмотря на то, что в комнате было темно. Мне показалось,
  что Мерлин смотрит на меня со стены с укором. Снова заснул.
   Рыжее солнце ударило в глаза и разбудило. Встал, не глядя в сторону
  портрета. Умылся. Позавтракал. Аккуратно оделся. Начистил туфли. Как