того же, чего она сама хотела от женщин.
  Она словно давала нескончаемый сеанс одновременной игры в шахматы на двух
  досках. Иногда партии оказывались нелегкими.
  
  Сейчас О. была влюблена (если это слово вообще подходит для определения ее
  состояния) в Жаклин и, поскольку подобное случалось с ней довольно часто,
  никак не могла взять в толк, почему же она медлит, почему скрывает это от
  девушки?
  
  
  
  
  * * *
  
  
  
  
  Но вот пришла весна. Потеплело. На тополях набухли и распустились почки.
  Дни стали длиннее, а ночи короче, и на скамейках в больших парках и
  крошечных сквериках начали появляться парочки влюбленных. О. решила
  открыться Жаклин. Зимой в своих богатых шубах девушка казалась слишком
  величественной и неприступной; весной же, когда зимний гардероб сменился на
  свитера и костюмы, -- совсем иное дело. Она, теперь со своей короткой
  прямой стрижкой, стала похожа на одну из тех бывших лицеисток, которых
  шестнадцатилетняя О., сама еще лицеистка, хватала за руки и молча тащила по
  коридору в пустынный гардероб. Там она их толкала на вешалки, падали
  пальто, и О. смеялась, как ненормальная. Все лицеистки обязаны были носить
  форменные блузки, некоторые из них красными нитками вышивали на груди свои
  инициалы. Жаклин оказалась младше О. на три года и тоже носила нечто
  подобное, только в другом лицее, находившемся всего в трех километрах