своих очаровательных улыбок.
  
  О. прекрасно знала, почему она, прежде такая смелая, вдруг стала столь
  робкой, почему она вот уже два месяца не решается открыться Жаклин, сказать
  ей, что хочет ее, и придумывает для самой себя всевозможные причины, чтобы
  хоть как-то объяснить эту свою нерешительность. И дело тут не в Жаклин и
  ее недоступности, а в самой О. -- никогда прежде ничего подобного с ней
  не случалось. Рене никак не ограничивал ее свободу, но ей самой эта
  свобода была в тягость. О. ненавидела ее -- она была хуже любых цепей. О.
  давно бы уже могла, не говоря ни слова, просто схватить Жаклин за плечи и,
  целуя, прижать ее где-нибудь к стене. Она нисколько не сомневалась, что
  девушка не отвергла ла бы ее. И ей не нужно было никакого разрешения на это
  -- разрешение она имела. Как прирученная хозяином собака, О. ждала
  иного -- приказа. И она дождалась его, но только не от Рене, а от сэра
  Стивена.
  
  
  
  
  * * *
  
  
  
  
  Шли дни, и О., принадлежащая теперь сэру Стивену, стала вдруг со страхом
  замечать, что англичанин со временем приобретает все большее и большее
  влияние на Рене. Правда, она вполне допускала, что это ей только так
  кажется и что сейчас перед ней просто раскрываются во всей полноте давно
  установившиеся между ними отношения. Еще она довольно скоро заметила, что
  Рене стал оставаться у нее на ночь, только если вечером