требовал от нее, совпадало с ее желаниями. С сэром Стивеном все было
  иначе. Она беспрекословно подчинялась его приказам и была благодарна ему
  за его суровость. Как бы он не обращался к ней -- на "ты" или на "вы",
  говорил ли он по-французски или по-английски -- независимо от всего этого в
  знак своего уважения и восхищения перед ним она звала его исключительно
  сэром Стивеном, хотя находила, что слово "сеньор" подошло бы еще лучше (она
  не решалась произнести его). Себя же она называла "рабыней" и была при
  этом счастлива, потому что Рене любил ее и любил в ней рабыню сэра Стивена.
  
  И вот сейчас, положив одежду на кровать, обнаженная, в туфлях на высоком
  каблуке, О. стояла, повернувшись к облокотившемуся на подоконник сэру
  Стивену, и, опустив глаза, ждала. Яркое майское солнце сквозь муслиновые, в
  крупный горошек, шторы врывалось в комнату, и О. чувствовала бедром тепло
  нагревшейся ткани. Она подумала, что может ей стоило бы немножко побрызгать
  себя духами или подкрасить соски, сделав их потемнее. Потом она вспомнила
  об облупившемся на ногтях ног лаке и подумала, как хорошо, что на ней
  сейчас надеты туфли. Стоя, окруженная тишиной в залитой солнечным светом
  комнате, О. вдруг поймала себя на мысли, что она с надеждой ждала, что сэр
  Стивен сейчас жестом подзовет ее, прикажет опуститься перед ним на колени,
  и она расстегнув ему брюки,