а отметин на ее теле,
  оставленных плетью, хлыстом или каким другим предметом, и признавал, что
  Рене был абсолютно прав, когда предложил выпороть ее. Они порешили, что это
  следует делать и впредь, причем, вне зависимости от того, нравятся ли им ее
  слезы и крики или нет -- пороть как можно чаще, чтобы на ее теле всегда
  были доказательства их власти на ней.
  
  О., слушая их, чувствовала, как пылает ее тело, и ей казалось, что голосом
  сэра Стивена говорит она сама. Мог ли он представить себе всю гамму ее
  чувств: беспокойство и стыд, гордость и ни с чем не сравнимое
  удовольствие, которое испытывала она, находясь в толпе прохожих на улице, в
  автобусе, или у себя в агентстве, окруженная манекенщицами и прочим
  персоналом? Кто знает. Но любой из этих людей, что бы с ним не
  происходило, оставался тайной для остальных, даже если он раздетый догола,
  лежал на операционном столе -- любой, но не она. Она теперь не могла
  позволить себе даже самые невинные развлечения: например, пойти на пляж или
  поиграть в теннис. Эти рубцы, исполосовавшие ее тело, представлялись ей
  решеткой на окнах монастыря, в который она была заключена, а именно,
  реальным, вещественным воплощением запрета, и она с радостью приняла этот
  запрет.
  
  Единственное, что ее беспокоило -- Жаклин. Она боялась, что подруга,
  увидев их, может отвергнуть ее. Или потребовать объяснений,