ивыкнуть к этому ритуальному шествию, а раздеваться и
  стоять голой перед этой суровой молчаливой женщиной, ей было не менее
  страшно, чем перед слугами в Руаси. В своих мягких войлочных тапках
  мулатка, точно монахиня, бесшумно двигалась по комнатам и коридорам дома. И
  О. все то время, пока она шла за ней не могла оторвать взгляда от торчащих
  вверх завязок ее белого чепчика. Но наряду со страхом, причины которого
  ускользали от ее понимания, внушаемым ей этой женщиной, с худыми
  кожистыми, словно ветви старого дерева, руками, О. чувствовала и нечто
  совершенно противоположное, а именно, какое-то подобие гордости за себя от
  того, что эта мулатка -- служанка сэра Стивена, оказывалась свидетельницей
  тех знаков внимания, которыми удостаивал ее, О., ее хозяин. Впрочем -- и О.
  отдавала себе в этом отчет -- возможно, что подобного удостаивалась не одна
  она. Но О. хотелось верить, что сэр Стивен любит ее, и она почти убедила
  себя в этом. Она ждала, что вот-вот он вновь скажет ей об этом, но по мере
  того, как крепли его любовь и желание, сам он становился лишь более нуден,
  медлителен и педантичен. Иногда он по полдня заставлял ее ласкать себя,
  оставаясь при этом совершенно безучастным. О. с радостью выполняла все его
  требования, и чем грубее и резче были его приказы, тем с большей
  признательностью принимала она их, будучи абсолютно счастлива